23 августа 2017
18:43

Путешествие с Козлачковым. «Солдатский быт фантастичен...»

Я бы вынырнул все же с заячьим тулупом Пушкина под мышкой, а не с мелкочиновничьей шинелью Гоголя, хотя бы потому, что тулуп ближе к ватнику...

Я бы вынырнул все же с заячьим тулупом Пушкина под мышкой, а не с мелкочиновничьей шинелью Гоголя, хотя бы потому, что тулуп ближе к ватнику...

01 октября 2014   |   12:40
2

«Падать придется нам долго». Так называется Живой Журнал прозаика Алексея Козлачкова, лауреата премии Белкина, бывшего десантника, живущего в Кельне. Это слова из знаменитой десантной песни «Взревели моторы, готовые к старту…». На этой песне держатся фабула и тональность новой повести Козлачкова «Французский парашютист» (опубликованной в сентябрьском номере журнала «Знамя»). «Падать придется нам долго», — поют, выпивая за ВДВ, два героя-эмигранта в страсбургском ресторане, к восторгу просвещенных европейцев. Этот эпизод — едва ли не самый торжественный и пронзительный в современной русской прозе…

В издательстве ЭКСМО наконец-то вышла долгожданная книга Алексея Козлачкова «Запах искусственной свежести» (три повести и 7 рассказов). В свое время его повесть с таким названием была отмечена премией И. П. Белкина, как лучшая русская повесть 2012 года.

— Алексей, мне кажется, я так давно знаком с автором книги, которую читал в нескольких путешествиях еще до ее выхода, что как-то неловко уже обращаться к столь давнему знакомому на Вы…

— Валяйте на ты.

— Нам, «ватникам», так удобней, да? Меня вот тема ватника как такового очень занимает. Русская проза проделала большой путь, обновляя гардероб… От гоголевской «Шинели» до «Дубленки» Вахтина и «Чемодана» Довлатова. Но меня сейчас интересует ответвление — откуда пошла русская военная проза, можно сказать, «ватная» проза, к которой я отношу и твои повести и рассказы. Тут самое время вспомнить о «Капитанской дочке», о заячьем тулупчике Петруши Гринева.

— Сам-то я избегаю теоретизирования. Когда садишься сочинительствовать, то просто утрамбовываешь свой опыт вместе с фантазиями, а не думаешь: из Пушкина ты или из Лермонтова; весь пережеванный культурный и жизненный опыт действует опосредованно. Что не исключает иной раз сознательных заимствований приемов или мотивов, или просто определенного чувства жизни, воздуха и пространства, что сложнее и подспуднее и едва-едва достигается в бесчисленных попытках... Эта звенящая ясность, морозный румянец на щеках, метель и — «Я же с напудренною косой / Шел представляться Императрице / И не увиделся вновь с тобой...», — в этом для меня Пушкин, в пудре на косе, ежели угодно, в мелком снеге, вдруг повалившем хлопьями. Пушкин онтологичен и насущен для русского сознания, как мороз и земледелие... Нельзя же ответить на вопрос — ты любишь земледелие? Нет, но я его ем. А от мороза мерзну и радуюсь. Посему всякое говорение о Пушкине всегда отдает слегка пошлостью — столько наговорено, зачастую нахрюкано... полагаю, этого стоит, по возможности,  избегать. Отчего я и забросил некогда свою диссертацию, которую взялся, было, писать сдуру по окончании литинститута, поступив в аспирантуру... Я просто испугался, а заодно и понял, что мне нечего сказать про Пушкина, кроме медленной медитации на тему «Пушкин и метель» или «Пушкин и черт» (это, кстати, рабочее обозначение темы моей диссертации, выдуманное вместе с замечательным пушкинистом профессором М. П. Ереминым), а не –  кропотливого анализа мотивов, влияний и образов у Пушкина... и слава Богу, сейчас не жалею. Мы гуляли тогда с Михаил Палычем по Москве, рассуждали о чертовщине во всех ее проявлениях — в жизни (это было начало 90-х) и в поэзии... но диссертацию из этого не сделаешь.

Но ежели к стенке прижать, что вы сейчас и делаете со мной, то из густого тумана интерпретаций и символов, зачастую, мне непонятных, я бы вынырнул все же с заячьим тулупом Пушкина под мышкой, а не с мелкочиновничьей шинелью Гоголя, хотя бы потому, что тулуп ближе к ватнику... И пусть в нем и будет сосредоточено мое восприятие Пушкина, уговорили... «поэт для ватников».

Кстати, у меня еще есть и свой «походный Пушкин» — мой постоянный собутыльник. Это чугунная фигурка поэта, которая стоит у меня на столе, подаренная мне женой — итальянской слависткой, я с ним чокаюсь иногда, он мне никогда не отказывает.... и никогда не напивается, кстати... Ну, а иной раз я колю им орехи, — очень полезный такой Пушкин.

— Готовясь к интервью (а я основательно готовился, и не только художественную прозу твою перечитал), я прочитал твою давнюю рецензию на фильм «Афганский излом». Там ты пишешь о том, как на самом деле военные входили в кишлак: «Окружали, мирным жителям предлагали выйти. Потом уже начинали зачистку и стрельбу». Сейчас мы стали свидетелями другого подхода украинских военных к городам и населенным пунктам Донбасса: очень часто «месят» без предупреждения. С оглядкой на собственный афганский опыт — ты можешь провести какие-то аналогии?

— Я вовсе не военный эксперт. А просто человек, получивший некогда высшее военное образование, около 30 лет назад, с кое каким боевым опытом на уровне взвода-роты. Есть люди в этом деле куда опытнее и образованнее меня.

Кажется, у тебя есть сверхидея: выставить русских в Афганистане как таких добродушных гуманистов, действующих исключительно убеждением и проповедью. Полагаю, что это не самый продуктивный взгляд, чтоб понять события войны. Кроме того, мой опыт может отличаться от опыта других солдат в Афганистане. Мне приходилось много слышать о сознательной жестокости советских солдат в Афганистане. Значительная часть — это были пересказы людей, не бывавших там, в «разоблачительском» духе того времени — конца 80-х (вроде знаменитого, абсолютно пустого выступления Сахарова с обвинениями на съезде депутатов). Но допускаю, что-то из этого и могло быть правдой. Меня, к счастью, Бог пронес мимо этого… Мне приходилось встречаться лишь с одиночными проявлениями жестокости, которые тут же либо пресекались другими военными (командирами или товарищами), либо, по меньшей мере, осуждались. Об одном таком случае у меня написано в рассказе «Еврей разъеврейский» (он есть в книге), о том, как офицер вступился за пленного.

Тут надо сказать все же, что мне воевалось в довольно-таки дисциплинированных частях регулярной армии, с жесткой системой соподчинения и дисциплинарной структурой... И это уже было время, ну, условно говоря «позднесоветского гуманизма»... Это была армия, которая не бросала ни раненых, ни убитых, всех вытаскивали, часто рискуя целым подразделением... Ну, и у войны были определенные правила, поскольку СССР не хотел прослыть в глазах мирового сообщества варварской державой... Да и воспитание советское было все же деятельно гуманистическим, что бы потом про него ни говорили... Кроме того, за поведением в бою солдат, да и офицеров следили специальные органы — это и уполномоченные КГБ в войсках, и политработники, начиная с роты, потом парторги-комсорги всякие... То есть воин был большую часть времени под контролем... Эту ситуацию нельзя сравнить ни с украинской армией, ни с армией ополчения, ни даже, думаю, с современной российской... Следили строго... Если же говорить о событиях на Украине, то я сразу же, как артиллерист, пришел в ужас от работы украинской артиллерии... Вот здесь как раз помесь варварства и неумелости... садят куда попало, это было ясно с первых же обстрелов... Я перезванивался со своими однокашниками, прошедшими не по одной войне — однажды обсуждали и матерились по скайпу почти до утра. К примеру, мы, даже воюя в чужой стране, никогда не проводили артподготовку (предварительную массированную обработку места атаки) по жилым массивам, хоть они там и не такие плотные, как в Донбассе. Огонь всегда был сосредоточенный по конкретно выявленной цели, когда уже пехота начинала движение, в цепях были корректировщики: застрелял пулемет – подавили. И второе, я вообще ни разу там не видел, чтобы реактивная артиллерия работала по населенным пунктам. Обычно — по ущельям, горам, переправам каким-то... Вот, можете сравнить с действиями украинской армии…

— Когда вокруг все рушится и крушится, писателю, в этом хаосе и пыли, бывает, удается гармонизировать если не мир, то текст, во всяком случае внести какой-то лад, свести в сюжете концы с концами, придать осмысленности происходящему либо скрасить его. Он, этот тип писателя, напоминает мне твоих героев. Так, в рассказе «Красота по-итальянски взорвет мир» бойцы делают из корпуса оранжевой итальянской мины абажур, вносят уют в свое пространство. В повести «Запах искусственной свежести» офицеры сооружают какой-то бассейн в штабной палатке, устройства и назначения которого я, правда, так и не понял...

Что касается «хаоса и пыли», то я бы не стал втирать себе чужую пыль в брови, чтоб сойти за своего среди беженцев или даже выше — у Того, Кто взвешивает все на чашах испытаний... Пока еще есть разница — между человеком, поглощающим пиво с колбасой в Кельне, и человеком, бегущим из Донбасса в поисках крова и пропитания... Но если дело так дальше пойдет, эта разница может свестись к минимуму, – спрятаться уже можно будет только в Африке, среди людоедских племен, но не в «уютной Европе». И я не уверен, что красивая идея гармонизации мира через текст окажется здесь особенно продуктивной, практически действенной, скорее, для описания происходящего подойдет образ античного Рока-Судьбы: как бы мы ни трепыхались — Мавр ДЕЛАЕТ свое дело.

Что же касается солдатского быта, то он, конечно, фантастичен (я люблю читать исследования о солдатском быте разных армий и сравнивать их), но вряд ли он имеет то трансцендентное значение, которое ты пытаешься ему придать своим вопросом. Или ты ожидаешь от меня сейчас «оды русскому солдату», его выносливости-приспособляемости («каша из топора» и все такое)? Думаю, что в этом отношении все солдаты примерно одинаковы — «на выдумки хитры»... Что же касается выносливости, то азиаты (а мы ведь «евроазиаты»), конечно, повыносливее будут. Через одну свою знакомую женщину-историка, которая занимается редкой темой для русского историка — военными операциями французского иностранного легиона, — мне довелось прочитать один документ о том, как наказывали провинившихся легионеров в Африке: их ссылали на месяц-другой в некое подобие дисциплинарного батальона, который стоял прямо в пустыне, без прочной связи, с ограниченной водой, жарой и т. д. (мало кто выдерживал). И далее идет описание жизни моего родного батальона, стоявшего прямо посреди пустыни Регистан, в окружении врагов. И наш батальон вовсе не считался «дисциплинарным», а напротив — передовым... В некоторых деталях французское наказание было даже легче нашей нормальной жизни. Этот почти фантастический солдатский быт подробно описан в моей повести «Запах...»

Ты спрашивал про бассейн... А что тут непонятного? Он играет ту же роль, что и бассейн в сауне. Температура летом к полудню у нас достигала как раз градусов 70 в тени, на солнце, наверное, и больше. Ну, только в сауну ты заходишь на 10 минут, а тут — весь день на таком пекле, и некуда деться, кроме как в бассейн... или на стенку... Впрочем, и стенок не было, только палатки, стоящие прямо посреди пустыни. У французов хоть домики были глинобитные.

— У судьбы есть мины замедленного действия. В повести «Запах искусственной свежести» такой «миной» стал роковой флакон одеколона, выпитый солдатом. А в рассказе «Красота по-итальянски взорвет мир» итальянская мина — это незаметная отсылка к «смерть, где твое жало?» Искусство, как солдаты в этом рассказе, вынимает из смерти жало. И она превращается в «лампу Алладина», как корпус итальянской мины, переделанный в абажур. Потом судьба подбрасывает герою и автору итальянскую рифму: итальянская мина, итальянская жена... Как какую-то награду за тот испуг, которому подвергла героя при первой встрече с «итальянской красотой». При этом у судьбы здесь и другой подтекст: там, в Афганистане, когда БТР подорвался на мине, герой был «в свободном полете» в момент взрыва, а в новой жизни — «прикандален» к итальянской жене и сопутствующим красотам, неаполитанским закатам...

— Ты мне пересказываешь мой сюжет? Вопрос когда будет?

— Я, как настоящий читатель, соучаствую в творчестве. Но я от тебя хочу услышать об этих толстовских и алдановских «штучках», о предопределении и случае, о рифмах судьбы.

— Ну, в прозе это имеет конструктивное значение. Выстраивая сюжет, фабулу специально отбираешь такие элементы, группируешь, располагаешь... я вообще за конструктивистику... Но в тоже время есть вещи очевидные, которые за тебя выстраивает судьба, их надо только разглядеть, а иногда просто нельзя не разглядеть, тут иной раз застываешь в священном трепете — ну ни хрена ж себе! ... Рассказ «Красота по-итальянски...» автобиографичен... Связь между подрывом на итальянской мине в юности и обретением в конце концов итальянской жены всегда поражала и меня, и моих родственников всех национальностей совершенно убийственно звучащим вступлением из пятой симфонии Бетховена. Запомнилась некогда фраза Солженицына, по памяти: судьба предлагает нам свою шифрограмму, наша задача — лишь разгадать ее. Хотя я вовсе не поклонник такой практики — разгадывания кроссвордов и ребусов, даже если их автор Судьба.

В литературе же, но только в литературе, мне больше нравится опять же именно античная концепция Судьбы-Неотвратимого Рока, предписанной воли Богов, по которой, куда бы человек ни рыпнулся, как бы ни трепыхался, конец известен и даже, зачастую, заявлен изначально. И чем ты интенсивней пытаешься уйти от судьбы, тем вернее гибнешь... Мне эта концепция Судьбы-Рока нравится прежде всего художественной продуктивностью. Например, именно так действует судьба в «Запахе...» (это, кстати, заметил мудрый рецензент моей книги в ЭКСМО), там все друг друга любят и оберегают и тем вернее гибнут или терпят ущерб.

— Есть же мойра и тюхе, судьба необратимая и судьба наибольшей вероятности, которую можно изменить, если поднапрячься. Вот, например, в рассказе «Люби меня как рыбы раков» герой сам подлез, сам такую рифму подсказал, что Судьба не могла не поиронизировать над ним. А вот у тебя такое часто было: чувствуешь, что на волоске, но воспользовался подсказками и не пошел, куда не следует?

— Мне кажется, это уже все в сторону сильно — и от прозы, и от войны и даже от судьбы. Надо ли туда заруливать? Сам я редко или почти никогда не пытаюсь разгадать какие-то там «знаки судьбы» в повседневной жизни. Но в сочинениях этим пожонглировать очень даже увлекательно, — мне кажется, это всегда возбуждает читателя с весьма свернутыми в последнее время всевозможной фантастикой/фэнтэзи мозгами и психикой.

— Сегодня появляются новые образцы военной прозы — на свежем материале. На интернет-ресурсе okopka.ru, площадке для современной военной литературы, публикуются уже рассказы о Донбассе. Заметки Андрея Стенина, Дмитрия Стешина — «зарисовочная» проза. Что-нибудь ты отметил для себя, что-то заинтересовало из написанного свидетелями и участниками сегодняшних событий?

— И Стенина, и Стешина я прочитал. Это захватывает как репортаж, как очерк. Но все это должно еще отлиться в какие-то более или менее классические литературные формы. Вполне возможно, за Стенина сделает теперь уже кто-то другой, используя его материалы и опыт... Сама экспозиция этой драмы уже грандиозна: философ-фотограф на войне...

Окончание следует

Беседовал Андрей ДМИТРИЕВ

Пресс-пост

Добавить комментарий:

Добавляя комментарий вы автоматически соглашаетесь с правилами сайта

Комментарий:
Captcha




Комментарии


Актуально

Мнение

Опрос

Вам нравится новый дизайн сайта?




Блогосфера

20 декабря, 2014